Как волнам, набегающим на брег,
Так и минутам нашим быстротечным
Окончить суждено свой трудный бег
В круговороте жизни бесконечном.
Родившись в море света и потом
Достигнув полной зрелости, светило
Утратит блеск в затмении кривом, —
Погубит Время то, чем одарило.
Избороздит оно чело красы,
Цвет юности убьёт себе в угоду, —
Безжалостной не избежит косы
Всё лучшее, что создано природой.

Но не всевластна Времени рука,
В стихах моих ты будешь жить века.

Моря и земли, камни и металлы, —
Всё губит смерти властная рука;
Возможно ль, чтоб она не совладала
И с красотой, что, как цветок, хрупка?
Как выдержит медовый воздух лета
Осаду дней, когда в урочный срок
И сталь теряет прочность, ржой задета,
И скалы измельчаются в песок?
О, страшно мне! тебя, алмаз прекрасный,
Упрятать может Время в свой ларец.
Кто Времени задержит бег опасный?
Кто красоты предотвратит конец?

Никто! Но свет очей твоих красивых
Я чудом в чёрных сохраню чернилах.

То, что и ты подвергся клевете, —
Не твой порок, — красы извечный жребий,
И подозренья тень на красоте —
Орнамент, ворон чёрный в ясном небе.
Ты всем хорош. Лишь подтвердит навет,
Что ты душою чист и непорочен;
Червь наилучший выбирает цвет,
Но твой цветок не знает червоточин.
Все искушенья молодости ты
Иль победил, иль обошёл искусно;
И всё же правдой не завяжешь рты
Завистникам и лжи тысячеустой.

Когда б не тень на лике, ты бы мог
Один владеть сердцами — царь и бог.

Оплакивай меня, когда умру,
Пока печальный колокола звук
Не возвестит: в могильную дыру
К червям отвратным я сошёл, мой друг.
И о руке, писавшей этот стих,
Не вспоминай... Нет, я люблю тебя,
Но не могу представить и на миг,
Что обо мне помыслишь ты, скорбя.
О, пусть ничто твою не тронет грудь,
Когда мой прах смешается с землёй!
Ты даже, как зовут меня, забудь;
И пусть любовь твоя умрёт со мной, —

Чтоб мир премудрый в этот скорбный час,
Узрев твой плач, не поднял на смех нас.

О, чтоб не привирал ты всякий раз,
За что ко мне любовью воспылал, —
Когда умру, забудь меня тотчас,
Совсем забудь, как будто и не знал.
Возносит добродетельная ложь
Хвалу богатствам, что таит душа;
Так ты меня, любимый, вознесёшь
До неба, против истины греша.
О, чтоб из-за пристрастных тех речей
Твою любовь не запятнал обман,
Пусть похоронят плоть мою и с ней
Позор наш — имя, коим был я зван.

Мне стыдно, что во всём ничтожен я;
И ты стыдишься, полюбив меня.

Кто скажет лучше? «Ты есть только ты», —
Возможно ли превыше восхваленье?
Чей образец природной красоты
С твоим богатством выдержит сравненье?
Бездарен стихоплёт, и стих убог,
Коль адресату не прибавит славы;
Кто передать пером искусным смог,
Что ты есть ты, — лишь тот Поэт по праву.
Пусть копию с тебя напишет он —
То, что природой создано как чудо,
И красоты цветущей эталон
Его перо и ум восславит всюду.

А ты внимаешь лести, что пятном
Легла на чудном облике твоём.

Кто горд происхожденьем, кто талантом,
Кто силою, кто толстым кошельком,
Кто одеяньем с новомодным кантом,
Кто ястребом иль псом, кто рысаком...
И есть своя у каждого отрада,
Которая превыше остальных;
Мне ж радость не одна дана в награду,
Но все в одной и больше всех других.
Любовь твоя — вот что желанней трона,
Казны богаче, краше, чем наряд,
Азартней верховой езды и гона;
Ты мой — и горд я, и безмерно рад.

Лишь одного страшусь, что в одночасье
Отнимешь у меня ты это счастье.

Тебе не скрыться от моих очей,
Пока я жив, — судьба связала нас;
Но нет мне жизни без любви твоей;
Разлюбишь ты — и я умру тотчас.
Страшна ли наихудшая беда,
Коль меньшее из зол меня убьёт?
Я лучшего достоин, чем всегда
Твои причуды принимать в расчёт.
Изменой ты не можешь досадить, —
В момент сразит меня такой удар.
О, счастлив я тобой любимым быть
И счастлив буду смерть принять как дар!

Но есть ли где блаженство без пятна?
Боюсь, ты лжёшь, и ложь мне не видна.

Те в шалостях младых тебя корят,
А тех пленяет молодость шальная;
Но ты в себя влюбляешь всех подряд,
Свои грехи под прелестью скрывая.
Фальшивый камень примут за алмаз,
Коль в перстень королевы он оправлен, —
И твой порок для восхищённых глаз
Покажется достоинством обставлен.
Как много агнцев обмануть бы мог
Злой волк, надев наряд из шкур овечьих!
О, сколько б ты сердец к себе привлёк,
Когда б красой своей решил увлечь их!

Не делай так! Ты мной ещё любим!
И честь моя — под именем твоим.

Увы, разлукой стала нам весна,
Когда апрель, нарядами гордясь,
Свой юный пыл растрачивал сполна,
И сам старик Сатурн пускался в пляс.
Ни пенье птиц, ни сладкий аромат,
Ни многоцветность буйная земли
Не радовали мой потухший взгляд
И сердца летней сказкой не зажгли.
Я белых лилий не хвалил бутон,
У роз не славил алого венца;
Прекрасен облик их, и всё же он —
Лишь копия тебя как образца.

Зима в моей душе; и не с тобой —
С твоею тенью занят я игрой.

Люблю, — но дорожу сердечным жаром;
Люблю не меньше — меньше напоказ;
Кто хвалится любовью, как товаром,
Тот, видно, продавал её не раз.
Весну любви приветствовать мы рады, —
Мой стих тогда был звонок и высок:
Выводит соловей свои рулады
До лета и смолкает — вышел срок;
Прекрасно лето, но певец таится;
Его рулад не слышно потому,
Что всюду ныне засвистали птицы,
А в хоре петь нет радости ему.

И я, как соловей, порой немею,
Чтоб не наскучить песнею своею.

Увы, моей убогой Музы стих
Бессилен передать, как ты хорош;
Сокровищнице прелестей твоих
Вся похвала моя — что медный грош!
О, не вини, что прекратил писать!
Сам в зеркало взгляни: твой дивный взор
И совершенство облика, и стать —
Моим стихам беспомощным укор.
И не грешно ль принизить, исказив,
Прекрасного бесценный идеал?
Того, как ты талантлив и красив,
Не передаст мой жалкий мадригал;

Гораздо больше, чем вмещает он,
В своём стекле найдёшь ты, отражён.

Не старится твоей красы убор,
Ведь с первых наших встреч её приметы,
По мне, всё те же. Три зимы с тех пор
Обрушили живую роскошь лета,
За вёснами осенний листопад
Трикраты видел я, жара июней
Спалила трёх апрелей аромат, —
А ты в моих глазах поныне юный.
Но от своей отметки цифровой
В часах отходит стрелка, скрав движенье;
Меняется и дивный облик твой,
Хоть не заметно это измененье.

Страшись, век нерождённый, знай, что ты
Увидишь мёртвым лето красоты.

Когда в анналах вижу я порой
Созданий восхитительных портреты,
Старинный стих о красоте былой,
Где рыцари и дамы их воспеты, —
Средь этих прославлений красоты —
Очей, ланит, бровей, ступней, запястий —
Я узнаю красу, которой ты
В любой душе сегодня будишь страсти.
Однако, лишь пророчествами стать
Смогли поэтов древних восхваленья;
Дабы тебя, не зная, описать,
Простого не достаточно уменья.

И мы, хоть видим твой прекрасный лик,
Воспеть его бессильны, — нем язык.

Что в мыслях есть, чего я всей душой
Тебе в стихах бы не изобразил?
Что до сих пор не высказано мной,
Чтоб выразить, как ты хорош и мил?
Нет ничего, мой мальчик. Но опять
Я как молитву, что всегда нова,
«Ты мой, я твой» всё буду повторять, —
Как в первый день звучат мои слова.
Любви бессмертной, чей прекрасен вид,
Не тронут ни старение, ни прах;
Она морщин с годами избежит,
Ведь время у неё навек в пажах;

И прежняя любовь возрождена
Там, где умершей кажется она.

О, за меня Фортуну ты брани,
Виновную в делах моих дурных:
Судьбою мне назначены они, —
Живу среди пороков площадных.
Своим я, что красильщик, ремеслом
Запятнан, и поэтому легло
Клеймо греха на имени моём.
Так пожалей меня, не хмурь чело.
Готов я зелья уксусные пить,
Как всякий заразившийся больной;
Не стану горечь горькой находить
Иль для поправки карою двойной.

 Ты пожалей меня, любезный друг, —
И жалость вмиг излечит мой недуг.

Моя ль душа в венце, тобой надетом,
Чуму монархов — лесть — по-царски пьёт?
Иль прав мой глаз: то он, сияя светом,
Наученный любовью, создаёт
Из чудищ и бесформенностей разных
Тех ангелов, у коих чудный лик
Похож на твой, — и самых безобразных
Мой взор волшбой преображает вмиг.
Нет, первое вернее: лестью сладкой
Душа моя теперь упоена;
И глаз готовит ей, до зелья падкой,
По вкусу чашу, зная, — льстит сполна.

Что в чаше яд, — сей грех ничтожен, право,
Ведь глаз мой первым пробует отраву.

Я лгал тебе, когда в стихах слагал,
Что невозможно мне любить сильней;
Не ведал я, насколько слаб и мал
Пылающий огонь любви моей.
Но Времени страшась, что властно в срок
Желанье тупит, губит красоту,
Легко меняет право и зарок,
Ввергает дух высокий в суету,
Ну разве мог я не сказать тогда:
«Всего сильней сейчас люблю тебя»? —
Уверен в том я был как никогда
И только настоящим жил, любя.

Любовь — дитя; зря страстью я горел
Той, что всегда растёт, задать предел.

Вини меня, что я хвалил, скупясь,
Великие достоинства твои,
Что дав обет, скрепивший нашу связь,
Забыл про обязательства любви,
Что свой досуг с другими разделял,
Увы, не помня о твоих правах,
И всем ветрам я парус подставлял,
Мчась прочь от глаз твоих, — в любых грехах
Признаюсь я; множь обвинений ряд,
Свои догадки ставя мне в укор;
И на меня нацель свой хмурый взгляд,
Но с ненавистью не стреляй в упор.

Лишь в том виновен я, что вновь и вновь
Доказывал: верна твоя любовь.

Как мы для обостренья аппетита
Прибегнуть можем к помощи приправ,
Как ищем от болезней мы защиты,
Слабительное загодя приняв, —
Так я, пресытясь сладостью твоею,
К приправам горьким пристрастился вдруг
И счёл уместным думать, что болею,
Предупреждая будущий недуг.
В любви такое хитрое леченье
Недугов мнимых проявилось в том,
Что, переев добра, от пресыщенья
Мне захотелось излечиться злом.

Лекарства — яд, и, верно, нет в них проку
Тем, кто тобою болен так жестоко.

В твоём подарке, памятной доске,
Нет нужды мне, когда в своём мозгу
Надёжней, чем в любой моей строке,
Я образ твой бессрочно берегу.
Вернее так: покуда человек
Имеет мозг и сердце, и они
Забвению не предадут навек
Тебя, — во мне пребудешь ты все дни.
Скупой отчёт, записанный стилом,
Не отразит всего, чем ты богат;
Вот ввериться и смел я целиком
Скрижалям, что полней тебя вместят.

И без замет запомню я тебя, —
Как можно быть забывчивым, любя!

Нет, Время, буду неизменен я!
И не гордись ты, пирамиды строя, —
Они ничуть не удивят меня
Одеждой новой старого покроя.
Наш скоротечен век, и потому
Твоё старьё мы славим повсеместно;
Иль мним, что по желанью своему
Рождаем нечто, — всё давно известно.
И прошлое, и нынешнее — ложь;
Тебе, о Время, и твоим заметам
Бросаю вызов, презирая нож
Косы твоей безудержной при этом.

Тебя с косой страшиться мне не след, —
Даю я вечный верности обет.

Когда б любовь моя порождена
Была Фортуной, Времени покорна,
Бастардом называлась бы она,
Цветком в букете иль травою сорной.
Нет, случай не создал любви моей;
Она не жаждет роскоши лукавой,
Не лезет под удары бунтарей,
Что ныне вновь и вновь грозят расправой;
Ей не страшна политика, чей срок
Определён лишь несколькими днями;
Любовь — навек, и путь её высок, —
Ей не расти в тепле и под дождями.

То подтвердить зову временщиков,
Чья смерть — добро, а жизнь — полна грехов.