Чтоб ей конец вовеки не был ведом;
Чтоб, если вянут лучшие цветы,
Из их семян иные встали следом;
Но ты, в себя влюбленный жадный мот,
Бессмысленно сгоришь бесплодным цветом;
Ты поразишь нуждою край щедрот,
Себе же враг, и худший враг при этом.
Ты, тот, кем нынче целый мир пленен,
Росток неповторимый, вестник вешний,
Замкнул и губишь собственный бутон,
Транжиря из-за скупости кромешной.
Будь милосерден: землю пожалей,
И не присвой назначенное ей.
И красоты твоей изроют поле;
Наряд, которым ты блистать привык,
В отрепье обратится поневоле;
И всяк тогда ославит твой рассказ
Про вешний клад, промотанный тобою,
Про прежнюю красу запавших глаз
Постыдной и напрасной похвальбою.
О, если б ты был вправе молвить так:
«Вручил я сыну то, чего я стою;
Наследник мой, — богач, а не бедняк, —
Владеет ныне всею красотою» —
На склоне дней ты был бы вновь рожден
В укор неверью будущих времен!
Ваяло лик, влекущий взор любой,
Устанет любоваться этим ликом
И, охладев, расправится с тобой.
Оно несет ликующему лету
Удар зимы, когда свершится год:
Иссякли соки, листьев пышных нету,
Всю прелесть сокрушили снег и лед.
И если б мы не сберегли в настое,
В стекло не заковали плод и цвет,
То красоту почли бы за пустое,
Коль и помину о прекрасном нет.
Но то, что было бренной красотой,
Вберет нетленный искристый настой.
Цветение твое, кипенье сока;
Спеши ссудить фиалу свой настой,
Покуда красоте не вышло срока.
Такая ссуда не бесчестит нас,
Нимало не греховна эта ссуда:
Себя же в рост отдать, и десять раз
Себя взыскать из милого сосуда.
Десятикратно станешь ты богат,
И в детях десять раз получишь прибыль;
И десять раз твой облик повторят,
Чтоб красоту не обрекать на гибель!
Не будь упрям, — ты чересчур хорош,
Чтобы червям достаться ни за грош.
Стремится в небо царственной главою,
Светилу благодатному вослед
Восторженно взирает все живое.
И, совершив полуденный подъем,
Венчая славой горние просторы,
Оно в цветущем возрасте своем
Все так же полонит земные взоры.
Но вот по небосклону на закат
Усталая нисходит колесница —
И в эту пору ни единый взгляд
На старца уж не хочет обратиться.
Таким и твой закатный станет час
Без сына, что с тебя не свел бы глаз.
Что под венец не станешь ни с одною?
Но коль придет безносый твой палач,
Весь мир замрет скорбящею женою;
Весь мир лишится мужа; так ужель
Ты в облике восстать не хочешь новом?
А образы утраченных мужей
В глазах детей являются ко вдовам.
Пускай прокутишь ты последний грош —
Другому на ладонь он ляжет целым;
А красота, которую замкнешь,
Покинет мир, когда угаснешь телом.
Не может полюбить другого тот,
Кто сам себя постыдно предает.
Ты, кто и сам себе навряд ли мил?
Возлюблен и взлелеян целым светом,
Ты никому любовью не платил.
И до того в тебе взыграла злоба,
Что собственный же ты погубишь род,
И сделаешь угрюмой крышкой гроба
Своей же красоты чудесный свод.
О, изменись, и я скажу иначе!
Молю: исторгни злобу из груди,
Помысли о добре; а наипаче —
С собою расправляться погоди.
Когда меня и вправду любишь ты,
В потомках сохрани свои черты.
Не брошу ради рифменного жара,
Как те, кто для малеванной красы
К соблазну стихотворного базара
Измыслили сравнений гордый ряд,
Где солнце и луна восходят разом,
Где о красе божественной твердят,
И нет числа кораллам и алмазам.
В любви правдив, пишу правдивый стих;
И верьте, что возлюбленная мною
Прелестна всей красой детей земных,
Хотя едва ли блещет неземною:
Пусть как угодно вознесут другую;
Я не хвалю того, чем не торгую.
За гордый титул лезет вон из кожи;
А я, забыт судьбой, смирен и прост,
Лелею то, что мне всего дороже.
Любимец принца, словно златоцвет,
Пригрет лучами солнечного ока;
А хмурится оно — спасенья нет,
И процветавший гибнет раньше срока.
Герой, стократ испытанный в бою,
Единожды не выигравши боя,
Навеки потеряет честь свою,
И мир отвергнет этого героя.
А я, который любит и любим —
Незабываем и неуязвим.
Я, глядя на тебя, не стать не мог.
Бесхитростный сонет посольством малым
К тебе я шлю, как верности залог.
Так верность велика, что я бессилен
Ее в слова достойные облечь;
Но ты, кто разумением обилен,
Прости мою невыспреннюю речь:
Пусть звезды путеводные сначала
Меня благословят; а до того
Любви моей смиренной не пристало
Искать расположенья твоего.
Любовь тогда я выскажу сполна,
Когда во блеске явится она.
Чтоб отдых вожделенный телу дать;
Но мысленно труды дневные множу,
И начинаю странствие опять;
Влекомый вдаль могучею мечтою,
К тебе стремлюсь, как страстный пилигрим;
И к утру век усталых не закрою
Я, тьмою уподобленный слепым.
И взор мечты невидящему взгляду
Являет тень твою, и тот же час
Мне чудится, что к черному наряду
Ночь обрела блистательный алмаз.
Вот так и день и ночь брожу по свету,
И ни тебе, ни мне покоя нету.
Что я и сна, и отдыха лишен?
Я днем изнемогаю по дорогам,
А ночью не могу накликать сон.
Так день и ночь, подав друг другу руки
И позабыв извечную вражду,
На разный лад одни мне чинят муки,
И от тебя все дальше я иду.
Твержу я дню, как ты, к его усладе,
Сияешь даже пасмурной порой,
А ночи — как ее же блеска ради
В ненастье золотой горишь зарей.
Но день меня влечет опять же прочь,
И скорбь мою усиливает ночь.
Не смогут пережить могучий стих;
Сонет тебя во блеске сохранит,
А камни скроет мох веков иных.
Свергает изваянья злоба смут,
Война сжигает здание дворца;
Разящий меч и пламя не возьмут
Нетленное творение певца.
Но смерти вопреки, назло вражде
Все громче зазвенит тебе хвала,
Сердца пленяя всюду и везде,
Покуда мир износится дотла.
Ты в судный день восстанешь, а пока
Живи строкой, пронзающей века.
Где благородный голоден и наг,
А гнусные нагуливают жир,
Где честь и вера стали тлен и прах,
Где разум омерзительным зовут,
Где девственность насилуют, смеясь,
Где праведность влекут в неправый суд,
Где гордость опрокидывают в грязь,
Где власть искусству вырвала язык,
Где глупость правит кистью и пером,
Где истине марают чистый лик,
Где злу раздолье помыкать добром.
Накликав смерть, ушел бы в мир иной,
Да в этом — не прожить тебе одной.
Как скорбно скажет колокола медь,
Что в гнусном этом мире я угас,
И средь червей гнуснейших буду тлеть.
Ты, глядя в эти строки, слез не лей;
И руку, что писала их, забудь:
Я должен сгинуть в памяти твоей,
Дабы со мной ушла утраты жуть.
И разорви прощальный мой сонет,
И тут же позабудь былые дни;
На свете за любовь пощады нет,
И ты со мной любовь похорони,
Чтоб мир не смог подслушать и проклясть
Твой горький плач, твою былую страсть.
Хорошее во мне живом сыскала,
Умершему забвенье уготовь,
Поскольку стоил он отменно мало.
Ведь во спасенье призванная ложь
Прибавит лишь позора, а не блеска:
Как жалкие достоинства ни множь —
У истины не вымолишь довеска.
О, пусть любовь не выучится лжи!
Чтоб не грешить любви священной ради,
Ты память вместе с прахом положи,
На кладбище одном, в одной ограде,
Дабы молва оставила в покое
Любившую ничтожество такое.
Когда последний лист уже исчез,
И птицы песнь окончили свою,
И мертвым храмом стал холодный лес.
Я предстаю поблекшей полосой
На западе, когда закат ослеп;
И ночь, как смерть, разит ее косой,
И замыкает мир, как черный склеп.
Я предстаю мерцающим огнем,
Истлевшим в пепле юности былой,
Что ясный жар поддерживала в нем,
И погубила, сделавшись золой.
И ты с двойною нежностью во взоре
Глядишь на то, чего лишишься вскоре.
Влечет меня в подземную темницу —
Он унести не властен нежный стих,
Мою неистребимую частицу.
К тебе вернется вновь из этих строк
Моя любовь без меры и без краю;
Во прах уйдет мой прах, как судит рок,
Но душу я тебе предназначаю.
Утратишь ты не золотой, а грош —
Червей поживу, тлен былого тела;
Когда его отнимет подлый нож,
Я не желаю, чтобы ты скорбела:
Стихи мои — души моей приют,
И я с тобой, пока они живут.
Как ливнями земля в июльский зной;
Но я приемлю муку без предела,
Как скряга над несметною казной:
Стяжаю драгоценности — и следом
Страшусь, что годы могут их украсть;
Молюсь, чтоб только мне мой клад был ведом, —
Хочу, чтоб мир им любовался всласть.
Свой алчный взор насытил я тобою —
И вновь к тебе стремлю голодный взгляд;
Пренебрегаю радостью любою
Затем, что лишь тебе я в жизни рад.
Так, день за днем, ликуя и скорбя,
Лелею и лишаюсь я тебя.
Не гибок, и чуждается свободы?
Зачем я избегаю свежих слов —
Замены прежним, вышедшим из моды?
Зачем я повторяюсь в сотый раз,
И стих обрек испытанным оковам
Так, что открыт источник этих фраз,
И автор выдается каждым словом?
Знай: не могу не петь на прежний лад;
Любовь и ты — я пленник темы этой.
Для старых слов иной ищу наряд,
И вновь плачу истраченной монетой.
Как солнцу не сменить свой вечный путь,
Так мне с пути любви не повернуть.
Иль ты зароешь мой злосчастный прах, —
Преодолел отныне я судьбу,
Векам поведав о тебе в стихах.
Твой образ я бессмертным сохранил,
Хоть сам уйду туда, где тьма и тлен;
Исчезну я среди глухих могил,
Но ты пребудешь, мной запечатлен.
Твой памятник — изысканный сонет,
Который привлечет немало глаз,
Когда покроет время прахом лет
И след, и память дышащих сейчас.
А ты воскреснешь — так могуч мой стих, —
Грядущим вздохом новых уст людских.
Летящий вслед тебе, добыче милой,
Был саваном для замыслов моих,
И сделал мозг мой строк моих могилой?
Его ли дух, в полночной тишине
Внимавший слову духов, мне преграда?
Но нет! ни сам он не помеха мне,
Ни все глаголы неба или ада, —
Ни он, ни благосклонный мудрый дух,
Что по ночам ему влагает разум!
Стихами бы смирил я этих двух —
Поодиночке, иль обоих разом.
Но так полны тобой его слова,
Что для моих не стало вещества.
Сейчас весь мир моей враждебен воле.
Со злобою судьбы объединясь,
Покинь меня, и не вернись уж боле!
О, не вернись! Молю тебя о том:
Не мучай дольше сердца, где жила ты.
Да не продлится утренним дождем
Полночный вихрь назначенной утраты!
Оставь меня в преддверьи мелких бед,
Немедля разлюби, не напоследок;
Покинь — но до напастей, не вослед,
И вкус беды иной не будет едок,
И прочие утраты и печали
Ужасными покажутся едва ли.
Казну любви отправил на распыл;
Что раздавал чужим, теряя счет,
И только ты отвергнут мною был;
За то, что я бродил из храма в храм,
Святых твоих даров не оценя;
И парус подставлял любым ветрам,
Чтоб только прочь несли они меня.
Суди за то, что много черных дел
Свершили эта воля и рука;
Прищурь глаза, как щурятся в прицел,
Но не спускай подъятого курка;
Ибо, греша, я выведать хотел,
Красой нежданной всех пленила разом:
Ты поняла, что мне твои черты
Прекраснейшим являются алмазом.
Пусть, глядя на тебя, твердит иной,
Что он бы не стонал любовным стоном —
Я уступаю спорящим со мной,
Но остаюсь при мненье непреклонном.
Бывало, я стонал сто раз подряд,
И хоть бы раз черты смягчились эти!
А мне мои мученья говорят,
Что, смуглая, ты всех милей на свете.
И горько, что за черные дела
Прелестную не милует хула.
А ты виновна в нарушеньи двух:
Твою измену — злей и горше нет —
Сперва изведал я, а нынче — друг.
Но велика ль измена клятвам двум,
Коль двадцать я нарушил, все как есть?
Я клялся всем, что мог измыслить ум,
И лгал, и навсегда утратил честь.
Я клятвенно твердил, что ты верна,
Добра, правдива, как дитя небес;
И, чтоб тебя возвысить, пал до дна,
И собственному зрению вразрез
Я клялся, что прекрасна ты; ну что ж —
Знай: эти клятвы — мерзостная ложь!
